Картошка или сельхозбарщина...

Раздел:  --== Все разделы ==-- ------------------------------------------------------------- Новости Справочное Бюро Для Выпускников. Списки . Встречи. Общестроительный ликбез Бред Сивой Кобылы Барахолка Биржа труда Общий раздел Библиотека. Из МИСИ в МГСУ и обратно! / Бред Сивой Кобылы / Картошка или сельхозбарщина...

Страницы: 1 2 Next>>

Автор	Сообщение
qsu Ангел Хаоса Группа: Участники Сообщений: 4691	Добавлено: 12-09-2008 20:49
	Поля зовут Некоторые петербургские вузы сообщают, что получили из городской администрации телефонограммы, предписывающие посылать студентов на сельхозработы. Правда, исключительно на добровольной основе. Начальник отдела профессионального образования петербургского комитета по науке и высшей школе Александр Матвеев утверждает, что никаких телефонограмм не было: «Есть обращение сельскохозяйственных предприятий с просьбой оказать содействие в той сложной ситуации, в которой они оказались из-за крайне неблагоприятной погодной обстановки». Студентов привлекают к сельхозработам в соответствии с законом, говорит он: только на добровольной основе, за оплату (от 40 рублей в час), обеспечивая транспортом и питанием. «Более того, мы просили, чтобы первокурсников не трогали, потому что договор заключается с лицами старше 18 лет. Сегодня такая ситуация действительно - техника просто не может выйти на поля», - говорит Александр Матвеев. Оказалось, что не все вузы попросили о помощи. В Петербургском госуниверситете, например, говорят, что их студентов это не касается, так же как и в Педагогическом университете имени Герцена. А вот студенты Аграрного университета работают вовсю со 2 сентября, говорит начальник отдела профориентации целевого приема и трудоустройства выпускников Николай Хохлов. Такой ситуации, как в этом году, не было уже более 10 лет, рассказывает он: на полях не убрано около 80% зерновых, «картофель задыхается под водой». «Первые курсы сняты и в течение двух недель работают. Работаем где-то в 12 хозяйствах. Со следующей недели пересменочка у нас пойдет, пойду вторые курсы. То есть где-то на сегодняшний день ежедневно у нас порядка 1300 человек», - говорит Николай Хохлов. Для студентов Аграрного университета работа отчасти совмещается с практикой. Но Николай Хохлов уверен, что студенты других вузов тоже должны выезжать на поля, хотя бы из чувства патриотизма. Между тем, в некоторых вузах уже начинают говорить о том, что добровольность работы на полях весьма сомнительная: деканаты давят на студентов, в основном поступивших на бесплатные отделения и живущих в общежитиях. А то ещё была такая развлекуха в Совдепии, называлась – субботник. Субботник – это сугубо «добровольная» бесплатная работа. В кавычки слово «добровольная» взято потому, что теоретически на субботник можно было не ходить. Но практически, кто на субботник не ходил, того ждало злобное «прорабатывание» (Прорабатывание, устаревш. совков. – процесс длительной тягомотной промывки мозгов проштрафившемуся со стороны начальства, преимущественно партийного). На субботники счастливых жителей Совдепии начинали привлекать с глубокого детства. Представлял из себя субботник чаще всего «облагораживание территории», «уборку помещений» и прочую грязную работу. Начинался всегда однообразно и очень безрадостно. Обычно в какой-нибудь неподходящий момент в класс (аудиторию, кабинет, цех) заходил какой-нибудь партийный функционер и сообщал: «Завтра там-то будет субботник. Явка строго обязательна». Уверен, что если кто-то из защитников Совка прочитает эту заметку, то непременно заявит, что лично их субботники очень облагораживали, и они с удовольствием принимали в них участие. Ну не знаю, не знаю. Лично мне не довелось встретить человека, который не хотел бы положить на субботник и на партийно-комсомольское начальство болт. Но не всем это удавалось. Вообще, было в идее субботника что-то такое глубоко безрадостное. С одной стороны, вроде какая-то чепуха – ну подумаешь, несколько часов своего времени надо посвятить какому-нибудь благородному делу, вроде подметания улиц. Но это с одной стороны. С другой стороны было совершенно непонятно – почему эти самые улицы не метут те, кому это положено. И вообще очень сильно напрягало, что кто-то где-то вот так просто за здорово живёшь может принять решение и заставить людей вкалывать бесплатно на какой-нибудь грязной работе. Субботники не зря называли коммунистическими, потому что это в некотором роде квинтэссенция коммунистической идеологии – использование т.н. свободных людей, как крепостных. Нет, в армии оно понятно. Но в так называемой свободной жизни? Думаю не ошибусь, что если не брать в расчёт обокомовско-райкомовскую коммунистическую сволочь, то все остальные люди субботники дружно ненавидели и в душе жалели, что в своё время дедушку Ильича не придавило тем самым бревном, чтобы ему пусто было. Разновидностью субботников были отработки «на капусте» – это когда людей посылали работать на овощебазах. Интересно, защитники Совдепа по овощным базам тоже страдают? Если страдают, то я уже даже не знаю, что и сказать – медицина, тут, как говорится, бессильна. Интересное дело, сколько раз был на овощных базах, и практически всегда приходилось капаться в капустной гнили. Это называлось: «Перебирать капусту». Перебирали очень просто – надо было отрывать гнилые вонючие листья. Нет, я может чего не понимаю, но если такая работа не походила на барщину, то я тогда уж не знаю, какой эпитет к ней подобрать. Отработки на овощных базах были таким привычным делом, что многие советские граждане не выбрасывали старую рваную одежду, приберегая её для овощебазы. Так и говорилось: «Штаны совсем уже износились. Ну ничего, для овощебазы сойдёт». То есть интересная история. В так называемой свободной стране все люди были внутренне готовы к тому, что их пошлют на овощную базу рыться в капустном гнилье. Не знаю как балерины и прочие обитатели Большого театра, но научные работники рылись в капустном гнилье, невзирая на учёную степень. Сейчас некоторые из этих бывших советских работников горой стоят за тезис: «СССР был лучшим этапом в жизни русского народа». Тезис, надо сказать, весьма спорный. Ну то есть опять же – как поглядеть. Если по количеству танков на душу населения, то да, безусловно, СССР в этом смысле очень русскому народу помог. Если же посмотреть, скажем, на обязательные отработки на овощебазах, то если честно я нигде не нашёл упоминаний о том, что, например, до октября 1917 года народ посылали бесплатно пахать на овощебазах. А вот до 1861 года такого рода вещи случались. Словом, тезис спорный. Да, и по поводу танков – давно хотел сказать. Танки – они кому нужны? Правильно – правительству и мальчишкам. Но и тут, так сказать, была полная диспропорция. У правительства танков было сколько хочешь, а вот простому народу танки не доставались точно также, как чёрная икра из спецраспределителей. Ну то есть что мешало, например, в каждом детском парке поставить по парочке списанных танков, чтобы молодое поколение лазило по ним и радовалось жизни? Но нет, не было этого. Даже на военный парад на Красной площади не всякий смертный мог прийти, чтобы полюбоваться на столь любимые советским народом танки – на парад на Красную площадь люди попадали только по спецпропускам. А эти пропуска абы кому не давали. Короче, как не смешно, даже с танками для простого народа в СССР был яростный дефицит. Про гордость советских людей – ракеты – я вообще молчу. И получалась довольно забавная ситуация. Колбасу и мясо советский народ видел редко и тосковал по ним. Зато гордился танками и ракетами. Которых, впрочем, тоже не видел, а знал про них только из программ «Время» и «Служу Советскому Союзу». Да, ну ладно, что-то я отклонился. Кстати, по поводу «прорабатывания». Аргументы у прорабатывателей были примерно такие же, как у нынешних защитников Совдепа: «Петров! Как ты мог не прийти на субботник?! Государство заботится о тебе, даёт тебе бесплатное образование и бесплатное медицинское обслуживание, а ты не можешь прийти на субботник в такой сложный для страны момент. Как же так? Ты комсомолец или нет?» И бедный Петров стоит, как оплёванный и не знает, что сказать. Хотя, по большому счёту, мог бы и спросить у партийных товарищей: «Если я за своё образование должен на субботниках и на овощебазах пахать, не получая за это зарплату, то может не такое оно совсем уж и бесплатное, это ваше образование?». Ну это так, к слову о бесплатном образовании и медицинском обслуживании, которым совки всю дорогу допекали простых людей, попрекая этим самым бесплатным так, что просто тошно делалось. Вот вспоминается одна история. Дело было в 1981 году. Учился я тогда уже в 10 классе. Одним пасмурным осенним днём вошла к нам в класс старшая пионервожатая (возраст: лет около 40, вес: килограмм 100) и всех предупредила: «Сегодня после уроков все едут на овощную базу». Вы конечно можете спросить: какое отношение пионервожатая, хотя бы и старшая, имела к десятиклассникам? Я на это отвечу: «хрен его знает». Никакого не имела вроде бы. Но никому и в голову не приходило ослушаться – ибо народ был вымуштрован. Так вот, сказала и ушла. Ну а мы стали думать: «Блииин, овощная база! Дождь, грязь, холод!». И порешили: не ходить! Ибо задрали уже, сколько можно?! Но мы с другом решили прийти на место сбора и проконтролировать издалека – кто проявит слабину и явится на пункт отправки на овощебазу. Контролировали из телефонной будки. Но училка нас засекла – ей кто-то из тех, кто всё же поехал на базу, нас сдал. Ну на следующий день, конечно, начался трам-тарарам! В школе устроили партийное собрание, куда пришлось явиться всему нашему классу. Как нас только не честили. Старшая пионервожатая назвала нас подонкам. А меня с другом – за то, что мы из телефонной будки отслеживали развитие событий – назвали фашистами. Если честно, меня это не обидело. Пионервожатая потом, правда, нехотя извинилась – кто-то из родителей настучал в РайОНО и ей сделали замечание, что всё-таки подонками школьников называть не стоит. Ну а мы всем классом после всего случившегося уже без всякого поехали на базу. И ещё считали, что легко отделались. Самые необычные субботники были у меня в институте – МЭСИ. Необычными они были не из-за того, что там делалось что-то необычное – в этом смысле любой субботник был одинаков, поскольку люди на нём занимались грязной неквалифицированной работой. Но места, где проходили субботники, меня радовали. Один раз был субботник в здании Академии ЦК КПСС на Юго-Западе (нынче – Академия госслужбы при Президенте). Здание как раз тогда только закончили и надо было убирать строительный мусор. Другой раз субботник проходил… в крематории. Нет, не подумайте, что нам пришлось трупы в печи закидывать. Хотя по началу, когда нам сказали, что «завтра все едем на субботник в крематорий», мы восприняли это, как шутку. Но всё оказалось серьёзно. В этот раз нам пришлось убирать строительный мусор в только что отстроенном здании крематория в филиале Новодевичьего кладбища в Кунцево. Помню, девушки очень пугались спускаться в тёмный подвал, где были печи, которым скоро предстояло запылать. Но самый невероятный субботник состоялся на Очаковском пивобезалкогольном комбинате. Мы снова сперва не поверили, когда нам это сообщили. Но всё оказалось правдой. И знаете, на этот субботник поехали все. Во всяком случае вся мужская часть курса. Правда сперва пивная линия не работала и мы было приуныли. Но потом её пустили и… И началось такое! Что лучше бы мы этот субботник прогуляли. Уже в конце смены последовала драка между нами и местным начальством и вставшим на его защиту рабочим классом. На следующей день, разумеется, нас прорабатывали в бюро. К тому же я был комсомольским активистом и попытка избиения начальника пивного цеха меня никак не красила. Ну а что такого? Мне в драке вообще зуб выбили. Да и кроме того – зачем он хотел написать кляузу в институт о том, что мы якобы нанесли дикий ущерб заводу путём выпивания, а ещё более – разбивания – огромного количества бутылок пива. Ну выпили. Ну разбили. Дело-то молодое – к тому же всё происходило в конце 1986 года, в эпоху борьбы с пьянством и алкоголизмом и простое пиво было дефицитом. В общем, вкатили нам выговор. То есть, как видим, бывали и весёлые субботники. Но в целом к делу принудительного привлечения населения к общественным работам в Совдепе относились трепетно. Особняком стоят т.н. ССО – студенческие строительные отряды. В ССО народ загоняли добровольно-принудительно. Но при этом большинству это нравилось, потому что в ССО платили деньги, а студенту это было немалым подспорьем. В зависимости от квалификации ССО, иные студенты за лето до 500 рублей зарабатывали. К тому же, опять же, дело молодое (лето, романтическая природа и т.д. и т.п.). Так что ССО скорее были развлечением. Однако опять же угнетало то, что отказаться от ССО вроде как было нельзя. Во всяком случае до 1987 года. А в 1987 году в какой-то центральной газете напечатали, что отслужившим армию юношам можно одно лето в ССО не ездить. Когда я отказался ехать в ССО, ссылаясь на эту газету, комсомольская гнида из комитета института мне сказала: «Сейчас у нас пресса допускает плюрализм мнений, так эта статья нам не указ. Из института мы вас конечно не исключим, но оргвыводы сделаем». Офигеть, какой настал либерализм в 1987 году! А если бы, например, я отказался ехать в ССО в каком-нибудь лохматом 1984-м, то запросто мог бы и из института вылететь. Вот так вот. Чудесные были времена, нечего сказать, есть о чём убиваться. Ну и конечно «картошка». «Картошку» не миновал никто из тех, кто учился в институте. В начале сентября – как правило на втором курсе – все студенты убывали на мясяц-полтора в какой-нибудь колхоз на уборку картошки. Дико напрягало, что «картошка» была неизбежна «как крах империализма». Хочешь туда ехать или нет, а всё равно никто спрашивать не будет – не хочешь ехать, вали из института. Конечно, картошку я вспоминаю скорее с теплотой: молодость, романтика – группы в тогдашнем МЭСИ на 80% состояли из девушек. Но говоря объективно, это была барщина в чистом виде. Ну или оброк, если вам так больше нравится. Так сказать, коммунистический пережиток крепостничества, который в Совдепе сделался одним из обязательных элементов функционирования советской экономики. Позднее, в армии, от сослуживцев, прибывших из Узбекистана, я узнал, что в советской Средней Азии была своя беда почище картошки – хлопок. Так вот в Узбекистане во время уборка хлопка творился полный беспредел. Например, едет рейсовый пригородный автобус по загородному шоссе и вдруг его останавливает инспектор ГАИ и предлагает всем пассажирам немедленно выйти и тут же насобирать энное количество хлопка. А пока норма не будет собрана, автобус никуда далее не поедет. Представляете, поехали вы к родной бабушке за баночкой райских яблок, а по пути часа три пришлось горбатиться на хлопковой плантации, примерно как негры в Северо-американских соединённых штатах до 1861 года. Вот это я понимаю – размах. Вот такими методами руководство Узбекистана обеспечивало возможность дикторам центрального телевидения с радостно-протокольным рожами радовать жителей Совдепии сообщениями типа: «Миллион тонн холпка-сырца сверх плана подарили республике хлопководы солнечного Узбекистана». Вот так советский человек, даже гуманитарий, приобщался к облагораживающему труду. Но я думаю, что летом или ранней осенью в лагере, где много девушек, молодому человеку можно было вполне весело провести время без всякой уборки картошки, утопая по колено в грязи. Не говоря уже про субботники и овощные базы. Так что труд, он конечно облагораживает. Но желательно, чтобы труд был не из под палки и бесплатно, а в добровольном порядке и за адекватное вознаграждение. А то, в противном случае, получается какое-то полукрепостничество и сплошные пережитки рабовладельческого строя. PS: По поводу упрёков меня в необъективности. Я стараюсь быть объективным насколько возможно. Вот и здесь написал про чудесные советские танки и бесплатное образование, хотя речь вовсе не про них шла. Ничего я пока не сказал про бесплатное жильё, но про это как-нибудь в другой раз. И вообще, я искренне не понимаю, почему, например, Кара-Мурза может быть необъективным, рассказывая только про всё хорошее в СССР, а я не могу быть необъективным, рассказывая только про всё плохое? Так что я свою историческую миссию вижу в том, чтобы хоть как-то уравновесить эпические рассказы про СССР от Кара-Мурзы, Зиновьева, Проханова и Ко. А то если применять их подход к постижению истории, то мы непременно должны будем прийти к выводу, что, например, Древнее Царство было наилучшей страницей в жизни египетского народа (и других народов, живших там и тогда), поскольку в эту пору в Египте были созданы и поныне непревзойдённые творения человеческого гения в виде разных пирамид Хеопса и методов мумификации. Мне однако кажется, что такой подход весьма однобок и необъективен. Ибо есть ощущение, что при фараонах египетскому народу жилось неважнецки. И это ещё очень мягко сказано. Хотя, разумеется, Сфинкс и пирамида Хеопса – это да, сила, есть чем повосторгаться. Но лучше ими восторгаться из исторического далёка, без полного, так сказать, погружения в египетские реалии второго и третьего тысячелетий до н.э. Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:16
	КОНЦЛАГЕРЬ "ГЛИНКИ" Документальное повествование Может сложиться впечатление, что все свои воспоминания - "Мемуриалки", "Броуновское движение", да кое-что еще, мнущееся на подходе, я надумал попросту повторить и прогнать по второму разу, соорудив из отдельных фрагментов некие циклы. Это не так. Во-первых, ко всему этому не подступишься - бессмысленно и невозможно. Во вторых, циклов немного, штуки четыре, и все не особенно длинные. В третьих, некоторые темы просто молят о самостоятельном растительном существовании. И в четвертых, я практически не повторяюсь - за редчайшими исключениями, то есть пишу, как в первый раз, а в этих случаях - повторы, конечно, будут попадаться - получается совсем новая вещь. Лучше или хуже. Но главное - намного больше деталей. 1. Перемена местности Вот представьте. Домашний мальчик семнадцати лет. Покуривает, попивает, но по чуть-чуть. Первая бесперспективная любовь. Только что, прямо со школьной скамьи поступил в знаменитый Первый Ленинградский медицинский институт ордена Трудового Красного, как собачья залупа, Знамени имени академика И. П. Павлова, сдав все на одни пятерки. Недавний Председатель школьного литературного клуба, знаток Ахматовой, Пушкина, Грибоедова, Тютчева, сонета в мировой поэзии и неизвестно, чего еще. Отличный знаток английского, немецкого и даже отчасти латыни. Обычно замкнутый, готовый раскрыться при встречном объятии, и плохо уживается с коллективом: одиночка, аутист. Коллективы иного сорта не выносит вообще, и в медицину-то двинул больше из-за военной кафедры. Романтичен, но нередко осмотрителен, спортом не занимается, предпочитает читать и ходить в кино, да к приятелям-собутыльникам. А между тем в колхозе были ребята, успевшие отслужить. И поговаривали, что в армии намного, гораздо лучше. И вот этот мальчик с пребольшими карими глазами, с шикарной шевелюрой как издевательством над моей нынешней лысиной, приходит 31 августа 1981 года на общее собрание в институт и собирается ознакомиться с расписанием лекций. А заодно и послушать, чего там такого наговорит декан. Декан наговорил главное: - Стране нужна морковь!... Этот мальчик, который и в пионерлагерь-то ездил с бабушкой-доктором, берет чемодан, которому слишком много лет, и серым утром первого сентября садится в поезд, где сразу оказывается в окружении огромной толпы совершенно незнакомых людей. Нас увозили собирать морковь, под Павловск, но подальше от иностранных гостей, дворцов и беседок, в поселок Глинки. В колхоз "Федоровское" - или в совхоз, я до сих пор не знаю, какая, разъебись они в ядовитую пыль, между ними разница. Для нас там, посреди капустного поля, были выстроены одноэтажные бараки с двухъярусными нарами. Там прожило не одно поколение докторов. Бараки были окружены колючей проволокой, и, если меня не дразнит фантазия, имелись даже караульные вышки, но караульная будка точно была. Это все находилось в получасе езды от города. Иногда, поздними вечерами, мне мерещилось, будто я вижу его огни. 2. Опыты земледелия Многие вспоминают колхоз как лучшие годы жизни. Удивительно устроен человек, даже я иногда ностальгирую. Филфак рассказывал мне про гитары-костры, вино рекой, про сговорчивых подруг... Но это все не про меня. То филология, а тут медицина. Стране нужна морковь, ибо в моркови - каротин. ...Я присел на нары и стал рассматривать человека, калачом свернувшегося напротив и глядевшего на меня одним глазом. Второй он прикрыл шарфом. Он показался мне матерым уголовником много старше меня. - Тебя как звать? - деловито осведомился я, догадываясь, что отсидеться в сторонке мне не удастся. В ответ я услышал нечто напоминавшее "Оха". Переспрашивать я не стал. Потом-то выяснилось, что мы почти одних лет, а зовут его Каха, он милый человек, и ему было еще хуже, холодно, потому что приехал не из близкого Питера, а из Грузии. Или из Абхазии. В общем, смутно припоминается Сухуми. Я получил матрац, ватник, рукавицы, короткий тупой ножик для обрезания морковной ботвы, постельные принадлежности. Еще я получил обед, усвоить который не смог. На следующий же день нас вывезли в поле, ибо морковь была нужна стране срочно. По полю ездили шассики - маленькие трактора с кузовами спереди, для тары пустой и заполненной. Меня поставили раком над грядкой и отмерили метры. Хорошую, вполне пригодную для фаллоимитации морковь, называли стандартом и клали в правый ящик. Плохую, нестандартную и кривую, пригодную лишь для нехитрых супов и салатов - в левый. Это был нестандарт. Я думаю, что ею кормили скот. От голодухи мы ели стандарт прямо на грядках, и мало кто заболел. Резать ботву под дождем - отвратное дело. Я не прошел и трети расстояния, когда заработал упрек и какую-то угрозу. Что-то насчет "Золотой Роты". Я потом узнал, что это такое. После первого дня работы мне стало ясно, что из колхоза нужно валить любыми путями. Нами командовали те же студенты, отличившиеся в стройотрядах и вообще сознательные комсомольцы: пятый и шестой курс, да парочка интернов и ординаторов-докторов. Вели они себя по законам военного времени. За колючку без увольнительной - нельзя. За выпивку - вон из лагеря и из института. Вон из института - это значит, здравствуйте, вооруженные силы в разгар афганской кампании. За оскорбление начальника - студента-старшекурсника - наряд: запись. Десять нарядов - пошел вон из института. Побег - вон из института, хотя бы ты убежал в соседний Павловск. Один в бараке с тоски метал в стену нож - наряд. Кстати заметить: за слово "барак" - тоже наряд, ибо это "корпус". За невыполнение нормы... ну, об этом потом. Письма родным и любимым относили на почту сами начальники-старшекурсники. Двое первогодок пошутили, написали обратный адрес: "Концлагерь "Глинки". Оба оказались на ковре в деканате, потом в ректорате, потом пошли себе из института вон туда, где их уже с нетерпением ждала Родина-Мать. ak_smirnov Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:17
	3. Побег К вечеру мне сделалось ясно, что здешние псы не дождутся моей гуманитарной крови. А страна недополучит моркови и сдохнет без каротина. Надо было бежать, соскакивать любыми путями. К счастью или к несчастью - теперь-то я знаю, что к счастью - моя тогдашняя любовь, покинутая в Питере, занимала все мое гиперсексуальное воображение На моем лице было написано неподдельное отчаяние. Волков-однокашников умаслить нелегко, но женщин... Один безобразный старый еврей, к которому на пляже слеталось столько девушек, что он рисковал размножиться, аки морской песок, внушил уважение и зависть еврею, что был помоложе, и тот спросил, почему это так. Старик был пианистом. Он ответил: - Дайте мне довести девушку до рояля, а дальше она моя... Со мной все не совсем так, я не еврей и далеко не пианист, но обладаю некоторым даром внушения. Особенно он действует на женщин. На следующий день я отправился в медпункт. Там тоже работала студентка, но все-таки еще четвертый курс, еще не шестой и не совсем стройотряд. Скорбь исказила мое лицо. Я начал жаловаться на временные потери сознания и беспричинный плач. Она смотрела на меня участливо. Она ничего не поняла, но выписала мне направление в городской институтский здравпункт, к невропатологу. И это была победа. Я не стал оставлять чемодан, ибо не рассчитывал вернуться. Прямо с ним я зашагал к автобусной остановке, поминутно оглядываясь на бурые бараки, среди которых бродили подневольные. Или оставил и взял потом? Уже не помню. Городской институтский здравпункт был местом, которого концлагерное начальство боялось пуще огня. Вечно он ставил в колеса палки, да не те, от которых приятно. Начальница там, правда, была строга и никому не разрешала освобождать косарей от колхоза. Но что ее запреты против записи специалиста? Я никогда не косил и научился в секунду. Шаркая ногами, я вошел в кабинет старенькой-престаренькой бабушки, которая звалась невропатологом; я стал ей рассказывать про общую слабость, головные боли, потери сознания и полюбившийся мне беспричинный плач. В эти секунды я вызывал к себе в память любимую, словно зэк-онанист во время сеанса. Она не заслуживала слез, но это я понял намного позже. Бабушка исправно писала в карточку-тетрадочку, потряхивая седой головой. Слегка меня осмотрев, она написала диагноз, сам по себе плевый и безграмотный, но с важнейшей припиской: "Вегето-сосудистая дистония с синкопальными состояниями. Освобожден от работ, связанных с наклонным положением". Вот и все. Заведующая, прочитав это, пришла в исступление: она сегодня всех освобождает! Но ничего поделать не смогла. С волшебным диагнозом я отправился обратно в концлагерь, где показал эту ксиву всему начальству, и был отпущен домой к тоскливой зависти моих сокамерников. Меня быстренько подрядили рыть ямы близ института, корчевать пни, строить нефроцентр - растянулось на все шесть лет - и просто валять дурака, чем я и занимался полтора месяца в компании таких же смышленых людей. 4. Цепкие руки Родины Итак, свой первый концлагерь я замотал. Как отец моего отчима, еврей, когда попал в немецкий плен. Всех раздели и стали высматривать обрезанных евреев. А Лев Борисович сдвинул оставшуюся шкурку очень сильно и ловко, и его не признали. Он не отлынивал от внутрипечного дела; он бежал и потом долго партизанил, так что не надо мне говорить о его врожденной этнической хитрости. А после второго курса нам предложили: либо дружина, либо колхоз. Мы выбрали Дружину, и про нее я уже написал. И разумеется, нас обвели вокруг двадцать первого пальца - не обрезанного, к сожалению, под корень - и в тот же колхоз отправили, когда все пьяницы и хулиганы были обезврежены. Я радостно поскакал в здравпункт с уже отлаженной и полюбившейся мне сказочкой про беспричинный плач, но там уже не было старенькой бабушки-невропатолога в маразме. Там сидел крепкий молодой человек, которого мой рассказ нисколько не тронул. - Плач, говорите? Голова болит! Так мы же от этого и лечим! Физическим трудом и физкультурой! Мало того, что отправил в колхоз, так еще и записал в основную физкультурную группу, а это караул, это заслуживает отдельного рассказа - да я уже писал, как бегом отрабатывал в мае лыжи, не сданные в марте. Один на стадионе, по шесть километров каждое утро, до уроков. Так что я бодренько подхватил припрятанный было чемоданчик и положил туда все, что нужно, благо уже представлял, что мне понадобится. Я знал, что вторично мне фарт не выпадет и придется мотать срок от звонка до звонка. Я даже прихватил письменные принадлежности и книгу, благо уже тогда начинал писать, да еще рассчитывал почитать, но я не пописал и не почитал. Лагерем заправляли полноценный доктор Назаров, недоделанный доктор Дровосеков и местная колхозная блядь в сапогах и цыганском платке, вся накрашенная, бригадир. Ну и опричники со старших курсов, это само собой понятно. Меня положили едва ли не на те же нары, что в прошлый раз. Мне было труднее, чем в первый раз: ведь есть и минусы - народ давно перезнакомился и подружился, а я опять остался чуточку в стороне, как и положено аутисту. Нам выдавали белье, ножи, рукавицы. Старшекурсники сновали по баракам и следили, не курит ли кто внутри и не пьет ли. Таких помешанных не нашлось. ...А поутру был подъем. Пока еще стоял сентябрь, и было довольно тепло, но шесть утра есть шесть утра. Подъем объявлялся посредством песни Пугачевой "Я вам спою еще на бис". Такие были у штаба вкусовые предпочтения. С тех пор я ненавижу эту песню. Мы плелись, как вши на дезинсекцию, выстраивались, выслушивали нормы и всякую галиматью, потом шли в столовую. И в этот же - первый, считайте, день - мне снова, прямо в столовой, повезло. Мне повезло так крупно, что я поначалу даже не понял, что случилось, просто ноги сами согнали меня из-за стола и понесли под местного значения заборчик. В столовую. Вошел красивый и статный молодой человек, в бороде и шляпе, курса с пятого-шестого, и нехотя объявил: - Кто хочет в грузчики - собраться у забора... Его фамилия была Сахар. Ходили слухи, что он поебывает блядовитую бригадиршу. Это еще вопрос, кто кого... Короче говоря, моей особой заинтересовалась аристократия. Через несколько минут у забора собралось человек пятнадцать, но Сахар троих-четверых отогнал, заявив, что покуда ему достаточно - грузить еще нечего. Меня оставили. И я угодил в элиту. Я мог забросить морковный нож, но только не в стену барака, и покуривать-поплевывать, следя, как обреченный люд строится, готовый выйти на бескрайние поля. ak_smirnov Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:18
	5. Золотая Рота Грузчики считались особой кастой. Они не резали морковь. Им выделяли трактора-шассики, и они парами катались по полям, расшвыривая морковникам порожние "тройники": ящик вставлен в ящик вставлены в ящик. Грузить пустые тройники в шассик - сплошное удовольствие. Потом, конечно, приходилось грузить полные ящики, но и это было намного приятнее обряда морковного обрезания во славу Саваофа. Мне и еще одному прохвосту, который впоследствии заработал кликуху Поручик и с которым мы сдружились на всю жизнь, дали шассик, которым управлял тракторист Слава. А нашим соседям-напарникам - другой шассик, с пухлым трактористом без имени, но с фамилией Жижмар. Работы на первых порах было мало, и Сахар - в силу служебного долга - сурово бранил нас за безделье. Мы изображали напряженное ожидание порожнего шассика: когда же он приедет? Потом грузчиками сделались почти все; поля опустели, морковь убрали... Но мы протолкнулись первыми. Я заважничал, начал отращивать рыжую бороду и носил шляпу. Кормили нас в первую очередь и намного лучше других, морковников: давали больше мяса. Все мы работали в любую погоду, и сами-то еще могли отсидеться в штабелях, но вот морковники в накидках продолжали усердно стучать ножиками. А в последнюю очередь запускали в столовую и кормили совсем других. Отстающих. Тех, кто не справлялся с нормой. Я рассказал об одной песне, теперь расскажу еще об одной. Перед отбоем всех этих вредителей и тунеядцев-туебней выстраивали на плацу. Бараки совместно со столовой и штабом образовывали плац. И старшекурсники командовали запевать. Песня начиналась так: Не кочегары мы, не плотники - да, Но сожалений горьких нет, как нет, А мы сачки-золоторотники... ...Кому-то шлем там свой привет - вероятно, Рейгану. Дальше они пели, что непременно исправятся и вернутся на правильный путь колхозного строительства. Потом их отпускали отдыхать и спать, последними. ...Там, на тех участках морковных полей, где трудились золоторотники, старшекурсники втыкали Сачок. Это означало: здесь работают сачки. 6. Задорные капустные песни Достоевский в "Записках из мертвого дома" писал, как в острожном самодеятельном театре он со слезами убедился, что и здесь возможно жить! Нас развлекали. Периодически. Все те же командиры-старшекурсники, которые все, как один, участвовали в студенческих капустниках, и этими представлениями славился институт, и даже Питер. И я однажды испытал похожее чувство, хотя был и буду далеко не Достоевский. И здесь выживают! В тридцати километрах от дома! А когда представление завершилось, выступающие возбужденно пообещали нам, что так будет и впредь! Будут, будут еще капустники. Не было. Однократные гастроли. Ненастным вечером нас загнали в сырой и душный барак. По-моему, в женский. Туда мы подбрасывали в окна мужские половые органы, искусно вырезанные из моркови. И нас принялась развлекать профессиональная студенческая агитбригада с медицинским радикалом. Сначала пели древнее, романтическое: "Между листьев - кровь заката, словно к ране там прижата с растопыренными пальцами рука..." Потом показали клоуна-Карлушу с приемами каратэ: голова и руки от одного надсмотрщика, а ноги - от другого, который спрятался сзади. И накрылся простыней. Карлуша всех очень веселил. Вообще всем было отрадно. Показалось, что и да! Проживем-таки, дотянем до октября! Неизвестно какого числа его. Потом, разгулявшись, запели оптимистическое-универсальное, про велогонку, но всем же ясно, что про морковь: Вперед не плача, Давай, крути, И ждет удача Тебя в пути; Не бойся пота, Напор удвой, Крути-работай, И финиш твой, и финиш твой. Потом уже неотвратимое и печальное, но тоже оптимистическое, врачебное: Вот ты закончишь институт - Тебя на Север отошлют, На Юг, на Запад, на Восток, Но ты не будешь одинок! В лесу, в таежном лазарете Ты вспомнишь курс веселый свой: Первый, второй, и третий, Четвертый, пятый, шестой. Я вспоминал, хотя до лазарета не дошло... Поближе оказалось совсем не хуже. ...Мы покидали концерт крайне возбужденные. На горизонте мигали неизменные огни. Мы напевали про себя услышанное и думали: а все-таки неплохие они ребята, наши командиры. ...Капустная тема неспроста систематически обозначалась в нашей реальности. Одна дивчина ушла в самоволку по сильной любви. Сбежала. Такое случалось, но редко. Поздним вечером, боясь охраны, она решила не возвращаться в барак. И ночевала в мокром, холодном капустном поле - у нас росла и капуста. Отморозила себе все - почки, пузырь, придатки. А потом в лагере начался вирусный гепатит от грязи. По всем канонам любой такой лагерь при первом же случае заболевания закрывают. На карантин. Никто ничего никому не сказал и ничего не закрыли. Без каротина у государства медленно ехала крыша, в которую старый Альцгеймер из последних сил заколачивал ржавые, гнутые гвозди. Это был лагерь от мединститута, позволю себе напомнить. Хотя будем справедливыми: нас даже в баню возили пару раз за весь срок - один месяц и семь дней. 7. Павловский парк За добросовестное разбрасывание ящиков и собирание оных в шассик нам с Поручиком выдали увольнение для прогулки в Павловский парк. С нами пошли еще трое. На КПП наши бумажки проверили, и вот мы на свободе. Бараки позади, колючка позади, дымится классическая высокая труба, а мы вышагиваем налегке к автобусной остановке. Временное чувство свободы - чем бы это выразить? Оно слишком непродолжительно, чтобы врезаться в память прочной эмоцией. Да, отпустили; да, поехали в парк. Именно туда, а не куда-нибудь. Но волка сколько не корми, а он принюхивается к магазину. И мы взяли там пару бутылок легкого сухого вина, на пятерых-то. Дворцы и скульптуры нас мало интересовали; мы расселись на берегу речки, все скоренько выпили, зажевали чесноком и увидели милицейский мотоцикл. Он приближался к нам. Еще недавно я был в Дружине, и вот теперь уже сам распивал в неположенном месте, мешая проходу несуществующих граждан. Сейчас нас заберут, оформят, доложат, вышвырнут, пригласят в ректорат, вернут документы; в военкомате нам выдадут новые, и мы вернемся двухсотым грузом продолжать обучение в качестве анатомических экспонатов. Три наши малознакомые нам спутники бросились бежать кто куда - и сбежали. Но мусорам хватило и нас с Поручиком. Мы были немедленно арестованы. Их не интересовало распитие. - Где удочки?! - орали они. Оказалось, что здесь запрещено рыбачить, и они, стало быть, бдительно патрулируют в защиту осетров, карасей, ершей и карпов. Удочек, естественно, не было. Это не наш профиль. Мы специализируемся в других грехопадениях. Не найдя ничего, нас послали на хер и отпустились. Мы поспели в лагерь вовремя, ворвались в штаб, показали увольнительные документы. На милостиво кивнули. Мы пошли к выходу. И тут какая-то штабная сука, курса с шестого, белокурая бестия, заорала: - А от кого это здесь шмонит? Кто тут пил? Груз двести актуализировался заново. Мы сделали очень умную вещь: выскочили из штаба, благо послать нас в армию могли и за кружку пива, трижды обежали вокруг лагеря, ворвались в свой барак. Там мы стремительно переоделись - ватники, шляпы, брюки - прочь. Все новенькое, домашнее. И сели на нары друг против друга играть в шахматы. Мы, честно сказать, умели лишь двигать фигуры, но и тех не касались, а напряженно зависли над ними. Начальство металось по баракам, разыскивая мятежников. Нас не запомнили в лица, и мы оставались неузнанными. А в самом бараке стоял такой сложносоставной аромат, что разобрать, чем там и от кого пахнет, было никак нельзя. Нас не нашли. Но ходили еще и ночью, не лень им было, с фонарем, светили в лица, выискивали. Удочки, блядь, ага. ak_smirnov Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:18
	8. Встречи и проводы Здесь будет фрагментарный повтор, но куда без него - я предупреждал. Гармония требует. К нам приезжали. И было очень нехорошо наблюдать, как они все потом уходят за колючую проволоку к автобусу, которого даже не видно за поворотом. Нам привозили пищу. Иногда заканчивалось довольно печально, потому что все это происходило близ КПП, да не каждого выпускали назад: а вдруг это свой, дезертир? Про моих отчима и дядю так не подумали. Перед отъездом я выпил полбутылки коньяка, спрятанного в баре. А утром собрал вещички и уехал. Через две недели матушка собрала мне передачку, полную сумку. С этой миссией она послала ко мне дядю и отчима - фигуры, о которых я тоже не раз писал. Под Павловск. "Сколько, мальчики, можно дома сидеть, да в шахматы играть?" (с водярой под подушкой). "Съездили бы хоть погулять в Павловск..." Дядя с отчимом не поверили своему счастью. Дядя с отчимом, ибо им дали денег, едва шагнули за порог, сразу стали решать, что купить на скудные сбережения: немножко водки или сразу много пива. Как-то они вышли из этого положения, и даже доехали до нашей зоны. И вот я выхожу из барака, одичавший, заросший, исхудавший. Вижу: отделенные от меня колючей проволокой стоят дядя и отчим; отчим, человек тихий, только глядит укоризненно. Под ногами - сумка с колбасой. А дядя обрушился без предисловий: - Мудак! Ты зачем коньяк жрал? Мать экстазничала - у нее, дескать, коньяк есть! Запомни, мудак, если жрешь - жри ВСЕ! Чтобы не было потом!... А то мать расстраиваешь! У нее и без того горя по самые яйца!... После: - И колбасу один не жри, а то морду набьют! Как будто я смел. Ее почти один съел чеченец Дато, зато Поручик угостил меня пирогом, какого больше уже не мог съесть. Очень ласково присел рядом и начал настаивать. Этих не тронули: слишком опасно. А вот подруг моих тронули - вернее, тогдашнюю, любимую, которая приехала в паре со своей товаркой. Тронули специальные волки-сыскари, старшекурсники, дежурившие на остановке. Моя покинутая гусенька простодушно покаялась - другого места и времени не нашла - скучая по мне, она надрачивала моему сопернику, который внимательно следил за ходом поршня ебусинками глаз. - Ну... без тебя я... работала... - застенчиво созналась она в надежде, что я догадаюсь о сути работ. Я догадался, и меня переклинило на пару недель. Так вот на обратном пути к автобусу их задержали как беглянок и доставили в штаб. Впервые я пришел в неописуемую ярость и набросился на самого недодоктора Дровосекова, которого все мы, конечно, звали иначе. Покусились на святое! Задержали в Освенциме алмаз моей жизни, напугали, оскорбили... Эмоции мои были настолько впечатляющими, что мне дали капель, а девушек немедленно отпустили. А еще приезжали закосившие одногруппники, в том числе покойный друг-наркоман по прозвищу Братец. Он отслужил в армии, и все ему было мило и весело. Я шутил, как мог: - А гостинчика мне привез? Скажем, супчика? Тот просекал мгновенно: - Супчика?.. Хуюпчика!... Мы были хронически голодны, и он это отлично понимал. 9. Любовь и морковь Вот мне один благодарный читатель, про банные дни наши скорбные поузнавши, написал, что у них бывали совместные душевые помывки обоих полов, что порождало пикантность. Я это так теперь и буду называть: пикантность. У нас тоже были пикантности. Как же без нее, без любви-то, в смешанном коллективе, да на свежайшем воздухе? А так. Поди полюбись, когда ни дверей тебе, ни даже занавесок, а только нары, нары и нары - купе на четыре шконки. Трудно это. Был среди нас один человек, мой, скажем, неродной родственник, делинквентная дубина, сама простота. Он ходил на дискотеку. У нас была дискотека, иногда: зальчик размером с маленькую кухню. Людей там было как в метро на "Техноложке" в час пик. Не то что танцевать, а просто двигаться никак нельзя. Я туда не ходил. Но он в своем вытянутом свитере как-то перетаптывался и спокойно улыбался. А после подошел к одной барышне и предложил: - Пойдем поебемся. Он был еще и в шляпе: отчим ему привез по случаю холодов женскую серую шляпу с обрезанными полями, и получилась душевнобольная шапка, которая его полностью устраивала. Звали его Андрюхой. Барышня спросила только: - А где же? На улице холодно. - Да в сральнике. И они пошли. Так что и у нас была любовь, как в образцовых, веселых отрядах других институтов. В одном, правда, под Выборгом, нашелся человек, который через мужскую дыру перебирался по каким-то балкам в женскую и снизу смотрел, как оно происходит. Ну, изловили его и обошлись без психотерапии. И вразумление было куда эффективнее. А вообще сортир у нас был презанятным местом. В соседнем колхозе "Коммунар", где трудился мой друг - несостоявшийся провизор - сортир поделили на мужское и женское отделения. Диалог: "У меня хуй встал". Из-за перегородки: "А у меня пизда чешется". Любовь! Иногда, между прочим, на поле бывало трудно без сортира, и приезжал спецтрактор с туалетом, который посреди поля и ставил: налево не пойдешь, направо не пойдешь, только вперед. Однажды мы заперли там особо вредного мелкого бригадира, уложили сортир дверью в землю и вертели по-против часовой стрелки, всем показывая сквозь дырявую крышу, как ему там замечательно.. В нашем колхозе в сортир запрещалось ходить после отбоя. Он был вне барака, а покидать барак запрещалось. Но вот один покинул, зашел; отделение было на две персоны. Одна персона уже присутствовала: командир-старшекурсник. Сидел орлом, со спущенными штанами, и тут вошел нарушитель. После отбоя. А тот еще не доделал. Но заревел: - Стой! Как так? Фамилия! Отряд! Лиходей спокойно помочился и молча вышел, а командир все сидел и призывал его из сортира покаяться, а потом вроде бы тоже ходил с фонарем по бараку, хотел опознать. 10. Ямы, карлики-командиры, циклодол и школьные друзья Школьный дружок из химико-фармацевтического института, где он трудился в колхозе "Коммунар" и где тоже было не сладко, но либеральнее, чем у нас, припомнился очень кстати. Звали его Мишей. Еду я как-то один в кузове шассика - развалился, блаженствую один. Ящиков нет, даже Поручика нет, одни морковники повсюду трудятся. Не так уж мне и плохо становится, в зоне-то! ...Нам ведь придали в помощники еще одного третьего, первокурсника-стоматолога. Если о стоматологах лечебники писали на партах "стоматолухи - гниды беременные", то это точно про него, а не про остальных. Без этой, знаете, огульности без толерантности. Он, толстый и румяный, просто щенок, обожал ломать ящики. Брал целые тройники - ящик в ящике в ящике - из штабеля и целиком подкладывал под колеса шассика. Слышался дикий хруст, и даже молчаливый тракторист Слава начинал материться. А этот подпрыгивал, восторженно махал руками от причиненного ущерба, и восклицал: - Огонь! Море огня!... И вот еду я себе превольготно и замечаю вдруг, что справа по борту шассика несется какое-то мелкое существо в строительном шлеме. Присмотрелся: Миша! Торопится по грязи-месиву, не поспевает, косолапит, улыбается во всю пасть. Ну, вам трудно сейчас представить, как это - встретить среди унылого полутюремного говнища что-то или кого-то родного из детского прошлого. Его, оказывается, отпустили, да хоть бы и на ночь. И он решил затусоваться. Мы и потусовались. Обнялись, облобызались, посетовали на сучью жизнь, да на сортирную любовь. Потом недоделанный фармацевт Миша достал пластинку таблеток и таинственным голосом сообщил, что это циклодол. Я тогда в этом слабо разбирался. - Зачем он? - Глюки бывают, галики. Правда, потом отходняк может быть с утра, как после трехсот водяры. Не желая отходняка, я отказался, и Миша все сожрал сам. Он погулял по нашему лагерю: никто его не тронул - брали тех, кто выходил, а не тех, кто заруливал на территорию. Потом пришел к нам в барак, улегся на верхние свободные нары и начал спать. Потом рассказывал, что ничего такого не было: увидел карлика и какую-то яму. А рано утром ушел, уже после побудки. Как он сумел - одному Богу известно. Все потянулись на зэковское построение под песню "Я вам спою еще на бис". Еще - уже - темно; холодно, никто не выспался, хочется жрать. Миша не вышел. Какой-то командир старшего курса пошел по бараку проверить: не кемарит ли кто. Вдруг выяснилось: кемарит! Да так, что не растолкать! - Вставай!... Миша, кулем лежавший, не отозвался. - Подъем, кому сказано! Миша, лежа на боку и отвернувшись: - Да пошел ты на хуй. Партайгеноссе вылетел пулей. А Миша неожиданно исчез. Весь наш барак выстроили после завтрака в ряд; высокий штурмбанфюрер прохаживался взад и вперед и грозно спрашивал: - Кто послал на хуй начальника отряда? Все молчали. Между прочим, многие знали, что чужака приволок с собой я. Это к вопросу о стукачах, которых - поговаривали - хватало. ...Миша тем временем уже шагал проселочной дорогой в свой демократический "Коммунар" - вероятно, воображая себе яму, куда он хуем заколачивает карлика-командира. Он еще в пятом классе пытался трахнуться со щелью в полу. 11. СестриТца Не могу сказать, что грузчики трудились до седьмого пота. Бывали, конечно, деньки, но в основном... Мы с Поручиком (третьего по нашему настоянию забрали) отправляли либо нагруженный морковкой ящик, либо пустой шассик с одним только Славой, и сидели, прикинувшись ветошью. Ковбойская шляпа строгого Сахара была видна издалека. Укрыться от него, однако, было очень нелегко. Он сделал нам внушение; отъезд нагруженного шассика его не впечатлил. Наша ценность как грузчиков упала довольно низко, ибо таких, повторяю, стало довольно много, а моркови - меньше. Поля чернели, и над ними кружило воронье. Кроме того, прибавилось еще одно чудище: "Пена". Этот страшный машинно-тракторный механизм шел как-то хитро, утрамбовывая высосанную борозду, а по бокам у него были закреплены контейнеры, куда морковники сваливали морковь. Эти "Пены" разъезжали по нашим земным-земельным полям, как марсианские захватчики моркови. С центральной борозды морковь кидали в "Пену", а та утюжила боковые. Была даже шутка: пустить по центральной "Пену". Сахар сказал, что выгонит нас: переведет на норму. То есть на морковь. Это было наказанием. Он велел нам вести учет погруженных ящиков. Мы завели тетрадочку и отмечали каждую ходку. Она до сих пор где-то хранится у меня. Но бывали и странности. Ковбойские аксессуары странно действуют на людей - посмотрите на Буша-старшего. Однажды мы сидели и страдали херней, а Сахар вырос, как из-под земли, и похвалил нас. Это было отмечено отдельной записью. А однажды Слава и Жижмар загнали шассики на какую-то среднерусскую возвышенность, где нас не могли отыскать ни сахар, ни соль, и полдня трепались о всякой всячине, предоставив нас самим себе. Мы соорудили из морковин половой орган и положили на борт шассика Жижмара так, будто тот выглядывает из-за бортика и сильно интересуется. Жижмар метнул этот орган в нас. К нашему изумлению, оба всегда были трезвые. А еще однажды мы с поручиком спрятались в крохотной роще, опять-таки посреди поля, и там был сельский микропогост. Нам запомнился крест с самодельными стихами: Смирно птицы зерна клюйте, Тихо птицы, не шумите, Сдесь под етим под кустом Спит сестритца кребким сном. Мы сняли шляпы, попятились - не без веселости некоторой, врожденной и гадкой - и попытались испечь поминальную картошку в истлевшем прахе сестритцы - ну, чуть поодаль, чтобы не нарушать кребкого сна; вот куда надо возить зарубежных гостей, а не в музеи. ak_smirnov Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:19
	12. Однодневники Это была особая каста, нагловатая и высокомерная. Ей-то не спать в бараке! Это были люди, которые сумели-таки перебраться на третий курс, хлебнули Дружины с Концлагерем и кое-что понимали. И косили правильно, а меня-то, лохичка, пугали больницей - мол, положим и выясним! - да кладите, разбирайтесь... Бог в помощь... "Я не знаю, как у вас, а у нас в Японии три врача в пизду глядели - ничего не поняли..." Моя дальнейшая врачебная практика все это подтвердила. ...Командование ведет себя, как в лагере смерти под залпы близких советских орудий. Уже надо быть подобрее, поосмотрительнее. Уже из быдла начинают получаться какие-никакие доктора. Поэтому Однодневники это те, кто рано с утречка, запасшись скудным провиантом, садился в поезд и ехал в Глинки, а там их уже поджидали. Никаких тебе грузчиков, только морковь и норма. Но после обеда - домой. После обеда - а что же мы жрали, никак не могу вспомнить? Еще когда мотали полный срок? Пшенку помню, чай, какие-то макароны... домашние дачки... Заходит Поручик в сортир, а там над дырой устроился наш сосед по нарам - опять стоматолог! Тужится и жрет сало. Протягивает надкусанное Поручику: хочешь? И тот расхотел. И вовсе не сало. Но мы отвлеклись. В Однодневники записывались такие зубры-токсикоманы, как мы с Братцем и Серёней - стране же нужна морковь, она рехнется окончательно без этого продукта и предмета. Норму выполнять никто не хотел. И Серёня совершил преступление, за которое не только из института выгонят - он и не особо задерживался он отслужил; за это и посадить могли. Когда подъехала "Пена", Серёня, чтобы не париться с ботвой, стал просто выдирать морковь охапками, стандарт-нестандарт, и зашвыривать в контейнер с камнями и грязью. Норма пошла будьте-нате! "Пене"-то все равно, она утюжит себе ощипанную грядку и горя не знает. Узнала! Он много успел надергать! Мы помогали. Через полкилометра "Пена" все-таки что-то заметила. Или не "Пена", а штурмбанфюрер, который явился к нам и учинил гестаповский допрос - физикам Рунге, понимаешь, с распеленатым младенцем на балконе. Он грозил нам адом, но мы ушли в полную несознанку. А после обеда мы, естественно, отправились как свободные люди в ближайшую лавку. Она была закрыта, и Братец сказал на это: "Козлопиздячество". Намекая на крестьянскую жизнь вообще. Зато во второй прикупили три фугаса вермута и кабачковой икры. Полеживая на обочине и поглядывая на плантации, полные негров, мы неспешно закусывали и вели мудрые речи. В принципе мы могли попасть и в колхоз насовсем, такое бывало. Студента всегда надо куда-то посылать: в колхоз, дружину (туда и не звали уже: обманули - и достаточно; так, изредка), медотряд (мы там славно насобачили с Братцем, но про то уже писано), на стройку, после 4-го курса - пить водку на практику: обязательно за тридевять земель; после пятого - на военно-морскую базу, после шестого - на хер... Но мы славно отметились в другом месте, зачетно, никакого концлагеря. А между тем мы рисковали. Мы зря хорохорились, между прочим. Спустя несколько дней наш подвиг с вермутом повторили еще три Однодневника, неподалеку от КПП. Из лагеря вышли старшекурсники, скрутили свободных демократических людей - прямо с улицы; быть может, вообще случайных прохожих - заволокли в зону, в штаб-гестапо, вызнали адреса, имена, курсы и группы. И этих Однодневников выгнали из института. Никогда не забывай, на котором брезентовом поле ты пророс алюминиевым огурцом. Тихо споем и поклонимся. ...Хмельные, чумные, небритые, в ватниках и кирзачах, мы протиснулись в автобус, где юные девушки из ветеринарного техникума читали книжку про биохимию коровы. Мы начали к ним приставать. Они ответили, что для интимного контакта нам нужно хотя бы закончить первый курс того самого техникума. Мы онемели от ярости, врачи без семи-десяти минут вечера. После войны. Речь вернулась к нам лишь на вокзале: девушки тоже ехали в город. Мы подсели к ним и ласково задали сугубо специальные гистологические-биохимические вопросы о стимуляции родов у крупного рогатого скота. И девушки сразу ушли, покрасневшие, а мы позабыли о них, потому что напыщенных деревенских - и городских - дур, по одежке встречающих, полно, а нас впереди ждали многие более важные дела. 13. Новолисино Конечно, мы считали дни. Из книжечки для записи ящиков мы устроили дембельский календарь. Отслужившие посмеются, но я им прощу. Там не два года, там месяц с хвостиком, но для Господа Бога что день, что Вечность. Ничто нас не радовало: ни наглядная агитация с лозунгами вроде "Выпьешь чайку - позабудешь тоску". Ни газетный стенд со статьей про Израиль, который "применил оружие массового поражения - вакуумную бомбу, триста человек погибло". Нас не радовали даже очерневшие морковные поля, где нечего стало собирать. Один грузчик в черном гражданском пальто и вязаной шапке так и сидел на ящике, неизвестно зачем дожидаясь шассика, в одиночестве, под вороньем, посреди поля, неподвижно; накрапывал дождь, они не шевелились, похожие на те самые перевозные клозеты. Бригад стало много, все перешли в грузчики, и Сахар совсем позабыл про нас с Поручиком. Мы рвались домой. Мучимый ревностью и думая о покинутой подруге, которая по коровьему признанию кого-то там без меня подоила проказливой ручкой, я даже осмелился ворваться к начальству, к недодоктору Дровосекову, и попроситься в город. - Почему рожу не бреешь? - спросил черный, жукообразный, высохший Дровосеков из-за стола. - Бритва не берет, напряжение слабое, - ответил я. - А если отпущу в увольнение - что сделаешь? - Пойду в здравпункт, - ответил я честно, твердо и глупо. - Тогда не поедешь, - облегченно вздохнул Дровосеков, откидываясь на спинку стула. Но последний день все-таки наступил: седьмое октября. В Новолисино! Нас посылают в Новолисино, а потом своим ходом - домой. Это по соседству, Новолисино. Грузить вагоны, состав. И все, и дальше - кто куда, на хер, да поживее. Морозец, солнце, грузовички, октябрьский лесок! Железная дорога, бесконечный состав. В помощь прислали другого ранга рабов - солдатушек... У тракториста Славы мы с Поручиком достали бутылку водки, и тот, непьющий, нас хорошо понял, и достал-купил, прикатил, вынул из-под тракторного сиденья, озираясь на пустоши. Мы догадывались, что сегодня нам не сделают уже ничего страшного. Последняя запись в книжечке, крупно: 7 октября, ВАГОНЫ. И трижды подчеркнуто. 1982 год. Мы долго грузили эти вагоны. Моркови-каротина было много, и мы впервые старались, что было сил, но вот управились, и отошли в сторонку, и к нам прилепился Андрюха в некогда женской шляпе-шапке, любитель сортирной любви. Бутылка схоронилась в траве. "В густой траве пропадешь с головой. В тихий дом войдешь не стучась..." .Мы не решались. Мы колебались. На нас не смотрели, мы были свободны, и все-таки отчаянно боялись выпить. Надо было спрятаться - куда? В лесок? Нет, стремно, за деревьями увидят, уж больно они прорежены... Сортир! Вот же он, наполовину сгнивший, странно лесной и вдалеке от станции, построенный лешим, но все еще на ходу, стоит здесь зачем-то и для кого-то - туда, разумеется. На закуску у нас была пачка вафель. Мы вручили Андрюхе бутылку и запустили первым как молодого. Его долго не было. Потом он вышел, кривясь и делая приглашающие жесты, дверь нараспашку. Об этом рассказано в другом месте, но не грех повторить из уважения к эстетике и экзотике. Мы вошли. Возле очка-дыры стояла початая бутыль. И рядом, возле дыры-очка, лежали распакованные, подъетые уже вафли. А дальше? Всегда найдется любопытный, который спросит: а что было дальше? Дальше вафли полетели в дыру, я лично послал их туда пинком. С бутылкой мы так поступить не посмели. 14. Сачок для трудолюбия Нам ведь на протяжении срока так и не говорили, сколько осталось сидеть. Военная тайна, блядь! Врачебная. Клятва Гиппократа. ...Мы вернулись к баракам. Странно видеть демократический Бухенвальд, в котором фашистам наплевать, чем ты занят и по какую сторону колючей ограды ты находишься. Они делали вид, будто вообще нас не знают. При мимолетных соприкосновениях с нами были отменно вежливы, все командиры. Вроде бы будет автобус на Питер, а можно и самоходом, на поезде. Но сначала нас посчитали нужным набить обедом. Доверху. До твердого нёба. Мы ахнули. Посреди столовой высился огромный чан с тушеным мясом. Его, оказывается, все время было достаточно, этого мяса, но воровали усиленно всем колхозным и лагерным руководством и боялись, что украдут всё, но не успели, и вот теперь поспешно состряпали. Из чана торчала огромная разливательная ложка. Каждый - грузчик, морковник, случайный прохожий - мог подходить и брать себе столько, сколько возжелает. Бесплатно. Без салатов. Это тебе не трактир "Ёлки-Палки". Выпьем за тех, кто командовал вротами, выпьем и ёб-поросён!... В чане-котле скрывалась Гора мяса, потопленная Фудзияма. Мы наелись так, что не могли встать. Но мы все же поднялись и пошли, самоходом: Поручик, Андрюха - мой полуродственник - и я. Мы отправились самоходом, поездом. День был, по-моему, выходной, и собралась толпа праздных гуляющих в Павловске - семей и туристов. Но мы никого не видели. Мы пили. Мы пили безостановочно все, что попадалось купить - на шоссе, в автобусе пили, в поезде. И нас не трогала никакая Дружина. Потом Поручик потерялся, и мы с Андрюхой поехали ко мне. Переходя Невский проспект я упал посреди него со своим довоенным чемоданом. Старинная знакомая перед выходом близ Охтинского моста рассказывала потом, что видела нас. "Ты был в ватнике, шляпе и бороде. Рядом с тобой сидел какой-то мужик и упорно совал тебе бутылку водки. Ты отталкивал ее. А перед самым выходом ты вдруг ее выхватил, вцепился обеими руками и начал судорожно лить к себе в бороду, где рот, прямо из горлышка. Я побоялась к тебе подойти". ...Дома же, для родителей, как будто ничего и не произошло. Они сидели и мирно ужинали, работал телевизор, мама что-то шила. Ну, вернулись - и что? Почему в таком виде? Ладно, молодые ищо. Пущай погуляют. Это потом мы состарились, и вид наш начал наводить ужас. Андрюху положили на диван, и он заблевал весь пол жареной картошкой. А я, шатаясь, пошел сбривать бороду. Я изрезался до того, что уподобился Фредди Крюгеру, но бороду ликвидировал. Иногда, по сей день, я засыпаю с желанием оказаться посреди поля, в зоне бараков, в полном одиночестве, ночью, и все там спалить дотла. Но в зоне теперь, небось, уже какая-нибудь "Тойота". ...Прошел год, разгорелся 83-й.. Журналисты газеты "Смена", довольно смелой для приятно непродолжительной эпохи Юрия Владимировича Андропова, вняли отчаянным родительским письмам и увидели все: бараки, золоторотников, сачок во грядке. Они обнаглели и написали весьма критичную, хотя и неизбежно сдержанную статью о наших порядках под заголовком "Сачок для трудолюбия". Случился резонанс. Собрался общеинститутский комсомольский шабаш, куда и меня делегировали, как ветерана; будущий врач-убийца, я пошел. Выступил холеный вожак, уже переросший свой "Гитлерюгенд". Он обратил наше внимание на клеветническую статью. Он напомнил нам о каком-то сраном июньском указе пленума по фамилии Андропов, где говорилось о надобности крепить и крепчать дисциплину. Поэтому сачок останется, а журналистам достанется. Так будет и впредь, пообещал вожак. Впредь будет иначе, но тоже по-своему занимательно. сентябрь 2007 © Алексей Смирнов, 2007-2008. ak_smirnov Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:32
	В годы былые, учась в школе, все наверное ездили отбывать трудовую повинность в колхоз. "На картошку" Ездили и мы. Класса с пятого, наверное. Иногда это была картошка. Иногда морковка. Иногда лен. С первых чисел сентября и до белых мух. Или как придется. И вот случай. Классе в пятом, что ли. Ну, совсем мы еще маленькие были. Назавтра наш класс по графику - на картошку. А сегодня погода возьми и испортись. Похолодало резко. Ночью за минус. Да и с утра не лучше. Ветер. Снег с дождем. Жуть, короче. Собаку из дома не выгоняют. Не то что деток малых в поле. Собрались утром возле школы. Автобусы подошли. Ездили по три класса одновременно. Педагоги наши решают: ехать, не ехать. А чего решать, если все тогда решала партия и правительство? И РОНО. Короче, так никто и не взял на себя ответственность отменить поездку. И мы покатили. Было с нами на три класса и два автобуса - три педагога. Две молоденькие учительницы, их и не помню уже. И незабвенная наша Маргарита Николаевна. Преклонных лет, крутого нрава, педагог милостью Божьей и бессменный наш завуч. Чуток поподробнее о ней. Я ее знал не только по школе. Мы были соседями, и она дружила с моей бабкой. Но, что странно, никогда мои школьные шалости не становились достоянием родительских ушей по этой причине. Как бы сейчас сказали, не стучала завуч бабке на меня. Но я все равно, видимо, подсознательно корректировал свое поведение в соответствии с таким знакомством. В годы войны Маргарита Николаевна была фронтовой медсестрой. На 9 мая она надевала кучу медалей. Охотно рассказывала, какая за что. Письма ей приходили со всего света. От спасенных ею и вытащенных с поля боя раненых, так я понимаю. Некоторые приезжали даже. Тогда, естественно, было весело, пьяно и шумно. А одно письмо я помню до сих пор. Вернее, не само письмо, а конверт, который Маргарита Николаевна показывала бабке. Там вместо адреса была такая примерно надпись. "Дорогой почтальон. Помоги пожалуйста. До войны в вашем городе жила Маргарита Смирнова. Адреса я не знаю. Мы вместе воевали. Найди Маргариту или ее родственников и передай это письмо" Возвращаясь к истории. Приехали мы на место. В контору совхоза. Кто-то из учителей пошел за разнарядкой. В конторе им говорят - вы чего, в такую погоду детей привезли? С ума сошли? Ну, в поле вам делать нечего. Мы, мол, даже своих не посылаем. Езжайте в картофелехранилище. Там хоть потеплее и без ветра. Найдете бригадира, она скажет, чего делать. Приезжаем к овощехранилищу. Высыпали из автобусов. Учителя пошли искать бригадира. Возле овощехранилища и внутри перебирают картошку человек десять колхозниц. Утепленные, закутанные в полушалки, с красными руками и носами. Увидели нас, прервались, спины разогнули, стали кучковаться, переговариваются между собой негромко. Две наши молоденькие училки к ним и поперли. Где, мол, ваш бригадир? Тетечки эти деревенские стоят, смотрят исподлобья, и одна из них говорит учителкам: зачем, типа, детей-то в такой ужас привезли? А эти макаренки начинающие уже в конторе нравоучений наслушались. И тут еще… Одна и говорит: не ваше, мол, дело. Головку так высокомерно вздернув. Дурочка, ей Богу, как я сейчас понимаю. Нашла перед кем гонор показывать. Тут-то тетки на них и поперли. С мата на мат. От души. Самым ласковым было что-то типа: сами идиотки и деток идиотами хотите сделать? Вы бы, сороки, своих сначала нарожали да понянчили… и т.д. и т.п. Вообщем-то все правильно тетки говорили. По содержанию. Но не по форме. Втоптали только-только нарождающийся педагогический авторитет в грязь. Все же это на наших глазах. Мы стоим, нам же интересно, чем все это кончится. Слов, опять же, столько новых, интересных. Училки на пару стоят, краснеют, жалко как-то отбрехиваются: "Да как вы смеете!?", да "Мы вашему начальству пожалуемся! " Чем только распаляют праведный гнев колхозниц. Те потихоньку теснят своей плотной группой учителей и стоящих сзади нас к автобусам. Не прекращая рассказывать им матюками, что думают о них и их педагогических способностях. А так же о погоде, начальстве и советском правительстве. Неизвестно, чем бы все это закончилось. Может, поколотили бы тетки наших учительниц. Но тут появилась Маргарита Николаевна. Где она была все это время? Черт знает. Наверное, внутри овощехранилища разговаривала с бригадиром. Она появилась со словами: "Что здесь происходит? " Перекрыв по мощности разом все крики. Тетки слегка опешили, но тут же воодушевились появлением нового достойного объекта своего воспитания. "А ты-то что, старая кошелка? Тоже ума не нажила? " - вот так примерно они ее встретили, если упустить мат. И вот тут Маргарита Николаевна проявила настоящий педагогический талант. Вот тут она дала! Встав между тетками и учителями, уперев руки в боки, она выдала та-а-ако-о-ое! … Ни описывать ни воспроизводить я это не берусь. Все сказанное до этого тетками по форме и по содержанию выглядело просто жалким детским лепетом. Одесские биндюжники, я думаю, вздрогнули. Ни до ни после я не слышал такого колорита. Мы-то маленькие были, не все понимали. Но тетечки поняли все. И прониклись. То, что челюсти у них отвалились - точно. У нас, кстати, - тоже. Видя, что инцидент исчерпан и превосходство полностью на ее стороне, Маргарита Николаевна повернулась к нам и совершенно спокойно, как ни в чем не бывало, обычным своим голосом сказала: "Дети! Быстренько все рассаживаемся по автобусам" И мы вернулись домой. Это был конец октября. Или начало ноября. А к новому году Маргариту Николаевну проводили на пенсию. По возрасту-то ей давно пора было. Но причина, как я узнал позже, была не в возрасте. А в том, что на следующий день после описанных событий Маргарита Николаевна поехала в РОНО, и там авторитетно доказала, что отправлять детей в колхоз в такую погоду - не дело. Доказала примерно в тех же выражениях, что и накануне, успокаивая колхозниц. И после того, как завРОНО, молодой еще мужик, попытался пригрозить ей партбилетом, его увезли на скорой с сердечным приступом. Неудивительно. Если учесть, что педагогическую закалку Маргарита Николаевна получала, будучи большую часть войны приписанной к штрафбату. Но об этом я узнал гораздо позже… studencheskaja_istorija Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:34
	КАК Я БЫЛ ШЕФОМ Английское слово «chief» (по-русски «шеф») означает «начальник», «глава». Шефом быть хорошо. Тебя привозят на работу в шикарном лимузине, ты идёшь, а все сотрудники тебе: «Здравствуйте, шеф!», «Доброе утро, шеф!», а ты киваешь снисходительно: ладно, мол, вам того же! Сигару достанешь — а к тебе со всех сторон с зажжёнными спичками: шеф, извольте у меня! Зайдёшь в кабинет, в кресло сядешь и по селектору секретарше: зайди ко мне! И она тут же вплывает — не заскакивает, а именно вплывает — и к столу твоему идёт медленно-медленно, покачивая бёдрами, чтобы ты успел полюбоваться и её фигурой, и её походкой; подойдёт к тебе близко-близко, чтобы ты почувствовал запах её духов. Глазками так поведёт: «Слушаю, шеф!», обопрётся руками об стол и наклонится пониже, а в вырезе её платья... В общем, хорошо быть шефом! Мне тоже доводилось им бывать, и неоднократно. Правда, происходило это в нашей стране да ещё при советской власти, которая, как известно, всё поставила с ног на голову. Поэтому быть шефом где-нибудь у них на Западе и у нас (в то время) — бо-ольшая разница! Ну, как у них, я уже описал, а быть шефом у нас, это значит: стоишь ты на четвереньках на пашне, рядом с тобой два грязных ведра, ты набираешь в них картошку, а потом высыпаешь её в мешки. Думаете, путаю что-то? Ничуть не бывало: когда нас привезли в деревню Б. Заимка, сам своими ушами слышал, как местные жители кричали: «Ну, наконец-то шефы приехали — картошку убирать»! Именно так — «Б. Заимка» — было написано на дорожном указателе при въезде в деревню, и мы от всей души понадеялись, что «Б.» означает «Большая», а не что-то другое. Да, называлось всё это — шефская помощь института колхозам и с завидной регулярностью осуществлялось каждую осень. И вот ты, шеф, ползаешь по грязи в поисках картошки, а рядом таких шефов ещё около сотни. Собственно говоря, в те времена отличить шефа от нешефа было очень легко. Если видишь, стоит кто-то на карачках в поле в грязной и драной одежде и скрюченными пальцами картошку из земли выковыривает — значит, вот это вот и есть шеф. Ну, не все, конечно, шефы были такими. Встречались и несознательные, и даже ленивые шефы. Убежит такой шеф потихоньку в кусты, ляжет там на травку и покуривает. Бывало, что на такого шефа иногда натыкался босс — колхозный бригадир, этакий дядя Петя с тремя классами образования. Увидит он его и заорёт: «Шеф твою мать! Ты сюда работать или курить приехал»! Но это случалось редко. В такое время встретить колхозника в поле практически невозможно: они на своих огородах картошку убирают. Помимо конкретного, материального фактора — уборки овощей — шефская помощь делала многое для села и в духовном плане. Деревенские парни только в этот момент и начинали жить интересной, полноценной жизнью: это ж святое дело — подраться с городскими! А деревенские девчонки наконец-то узнавали, что у них «ах, какие губки!» и что «в городе такую красавицу не встретишь». Какой-нибудь распоследний студентик, который на семинаре не мог два слова с третьим связать, заливался соловьём, расписывая, как уважают его в институте, и туманно намекая на блестящие перспективы, которые ждут его уже в ближайшем будущем. Ну, и конечно, девчонка смотрела на него влюблёнными глазами, а тут уж недалеко и до поцелуев, и до всего остального, и как результат, в... извините, сейчас сосчитаю... так, октябрь плюс девять месяцев — получается июль. Так вот, в июле в деревне происходит невиданный демографический взрыв! Акушеры и акушерки с ног сбиваются, принимая роды. А молодые мамы в палате родильного отделения где-нибудь в районном центре делятся воспоминаниями — благо, все знакомы, все из одной деревни: — Мой-то сейчас, наверное, уже министр, — с плохо скрываемой гордостью говорит одна. — Точно, министр, ведь уже почти год прошёл, а его ещё тогда должны были в министерство забрать. — Хорошо тебе, — вздыхает вторая. — Хоть по телевизору когда-нибудь увидишь. А наш папа в секретной лаборатории работает. Потому ничего и не пишет — нельзя им. Он тогда мне по секрету рассказывал, что какую-то очень важную штуку изобрёл — такой в мире ещё не было, — и они вот-вот к испытаниям приступят. Картошку вот только выкопают — и сразу приступят. Когда я сейчас по телевизору смотрю очередное заседание правительства, посвящённое проблемам рождаемости, меня смех разбирает. Сидят солидные дядьки и головы ломают: почему, мол, в нашей стране рождаемость так резко снизилась? Почему, почему... Шефская помощь колхозам прекратилась, вот почему. Как видите, обязанности шефа очень многоплановы и разнообразны и далеко не все из них приятны. Я имею в виду собирание картошки и получение по морде от деревенских. Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда наступила очередная осень, мы серьёзно задумались, как бы нам отвертеться от этой, — не отрицаю — важной и нужной работы. Первое, что в таком случае приходит в голову — это состояние здоровья. И вот мы, т.е., я и мои друзья — музыканты институтского вокально-инструментального ансамбля, — самым внимательнейшим образом обследовали себя изнутри на предмет обнаружения какого-либо заболевания, но с сожалением были вынуждены констатировать, что кроме весьма ощутимого состояния похмелья никакого другого расстройства здоровья у нас не наблюдается. Поскольку нам не приходилось слышать, чтобы кого-то освободили от сельхозработ на основании диагноза «сильный похмельный синдром», то мы уже решили, было, отказаться от этой идеи. Но тут наш ритмист Слава вспомнил, что ребята из 115-й комнаты Саша Рогов и Лёша Мышкин узнали какой-то новый замечательный способ подделывать медицинское освобождение и как раз сейчас должны этим заниматься. При упоминании этих фамилий мы почувствовали неподдельный интерес: ребята были весьма не ординарные, что они не раз с блеском и демонстрировали. Впервые свой незаурядный талант они проявили в декабре прошедшего года, когда в городе началась эпидемия, и четверть общежития свалилась с гриппом, а ещё две четверти удачно симулировали это заболевание. Саша и Лёша решили примкнуть к этим двум четвертям, и своё появление в медпункте общежития они подготовили очень ответственно и серьёзно. Первым пошёл Саша. Для начала он в своей комнате стал нарезать ножом сочную луковицу и быстро добился задуманного: глаза непроизвольно зажмуривались и из них обильными потоками полились слёзы. Потом он снял крышку с заранее вскипячённого чайника, сунул туда своё лицо и мужественно терпел, пока оно не сделалось цвета свёклы. И только после этого он сунул в карман нагретый до температуры 39.8 термометр и понёсся в медпункт. Фельдшер медпункта, грубая пожилая женщина с вечной папиросой в зубах, привыкшая открывать двери в комнаты пинком, симулянтов перевидала всяких. Но Саша выглядел так жутко, что даже она ни в чём не усомнилась и всерьёз забеспокоилась. Она заботливо усадила его на стул и сунула термометр. Выждав подходящий момент, Саша ловко произвёл подмену и уже не сомневался в благополучном исходе. Поначалу так и было. Взглянув через несколько минут на показания термометра, фельдшер ахнула и стала обеспокоенно объяснять Саше, что ему необходимо сделать, чтобы остаться в живых. Сама же в это время, лихорадочно высматривая на столе бланк справки и ручку, стала убирать термометр в футляр. И тут Саша увидел такое, от чего вдобавок ко всей своей гриппозной внешности едва не заполучил инфаркт: фельдшер никак не могла закрыть крышку футляра, потому что их термометр был гораздо больше по размеру! Перед сашиным взором мигом пронеслись картины возможных последствий... но ничего не произошло. Чертыхнувшись, фельдшер забросила в ящик стола и футляр, и термометр и села выписывать освобождение от занятий. Ну, что скажете? Кто бы рискнул после этого пойти следом с такими же симптомами? А вот Лёша пошёл и не только получил освобождение, но и вернул назад свой термометр. В итоге все остались довольны, даже фельдшер, у которой на этот раз футляр закрылся очень легко и непринуждённо. В общем, у таких ребят явно было чему поучиться, и мы отправились в 115-ю, рассчитывая, что то, что мы увидим, поможет и нам решить свои проблемы. Вернулись мы, однако очень быстро и разочарованные. Оказалось, что Саше и Лёше удалось овладеть ещё не всеми аспектами технологического процесса подделывания медицинской справки. Кое-что было сделано действительно профессионально: так, например, сам текст был написан типично врачебным почерком, т.е., кроме фамилии с инициалами и слов «освобождается от сельскохозяйственных работ» прочитать что-либо ещё было абсолютно невозможно. С непреодолимыми (по крайней мере, пока) трудностями ребята столкнулись на этапе перенесения печати со старой справки на новую. К моменту нашего прихода эту задачу им удалось решить только на 50%. Сваренные до нужной степени плотности куриные яйца отлично сводили печать со старой справки на себя, а вот отдавать её новой справке отказывались. Мы посоветовали им не мучиться больше, а сдать в деканат справки и яйца по отдельности — извините, мол, но печати нам почему-то вот сюда поставили, — и отправились в свою комнату. Мысль о том, что нужно как-то использовать тот факт, что мы — музыканты институтского ВИА, приходила нам в голову и до этого. Мы даже всерьёз обсуждали идею о том, чтобы предложить в деканате использовать нас в качестве несколько других шефов, т.е., на период проведения сельхозработ направить нас с шефскими концертами по району и области. У нас всё-таки хватило ума так и оставить эту идею на уровне обсуждения, т.к. работа в колхозе в то время по важности приравнивалась к сдаче государственных экзаменов: не отработал на полях — прощайся с институтом, поэтому даже декан ни за что бы не взял на себя такую ответственность. Оставался ещё один вариант, который, как потом оказалось, уже давно был у каждого из нас в голове, но высказать такую бредовую идею вслух первым никто не решался: поехать в колхоз и взять с собой музыкальные инструменты в расчёте на то, что где-нибудь там, в глухой деревне, колхозному начальству покажется более рациональным использовать нас в качестве музыкантов, нежели сборщиков картофеля. Всё это было дикой авантюрой. Мы — трое гитаристов, барабанщик и вокалист, — добровольно обрекали себя на жуткие мучения, связанные с перетаскиванием музыкальных инструментов, всех этих барабанов, усилителей, микрофонных стоек и гитар. А о том, каким образом мы будем охранять аппаратуру, если нас, всё-таки, заставят работать в поле, даже и думать не хотелось. К тому времени мы уже прекрасно понимали, что потаскать её придётся очень серьёзно: для начала предстояло проехать двести километров на электричке до станции Тыреть, а уж куда и на чём нас повезут потом по замечательным дорогам сибирской глубинки, можно было гадать бесконечно. И всё же мы решились на этот отчаянный шаг. Никогда не забуду выпученных от изумления глаз преподавателя Селезнёва — руководителя нашего сельскохозяйственного десанта, — когда он увидел всю эту в прямом и переносном смысле слова музыку, которую мы припёрли на ж/д вокзал. Он долго разводил руками, не находя слов, потом махнул одной из них и пошёл руководить посадкой в вагоны. Руководил он ей просто замечательно, так как уже минуты через три к нам подскочили человек шесть наших студентов со словами: «Чего тут тащить? Селезнёв велел вам помочь, а то вы сами не управитесь»! Положим, друзей и знакомых у нас хватало, и мы рассчитывали и без него справиться с погрузкой; однако, такое отношение со стороны преподавателя нас обрадовало. Правда, он вряд ли мог тогда предположить, что выпучивать глаза по поводу очередного нашего художества ему предстояло ещё не раз. И вот мы в вагоне, и вся аппаратура на месте, и электричка тронулась — вперёд! Всё же, до чего это прекрасная пора — молодость! И едешь чёрт знает куда, и впереди грязная и унылая работа, и голод даёт о себе знать, а всё равно здорово! Вокруг тебя твои ровесники, а значит, шутки, смех, песни под гитару, ну и, конечно же, девчонки. Ох, уж эти девчонки!.. Я понимаю, что это не совсем по теме, но я всё равно должен — да что там! просто обязан! — сказать о НИХ, этой очень важной составляющей нашей жизни! Как сразу меняется наше настроение, поведение — вообще всё вокруг, — стоит только ИМ появиться! Вот, представьте: сидим мы за столом в комнате общежития, пытаемся что-то учить. Я говорю: «Вова, тебе там ближе, дай мне такой-то учебник»! Минуты две Вова меня вообще игнорирует, потом недовольно бурчит: «Я не понял, тебе что, уже лень три шага до полки сделать»? Поскольку мне действительно лень, я ехидно высказываюсь насчёт него самого, начинается перепалка, но в этот момент раздаётся стук в дверь, входит девушка и — надо же, какое совпадение! — просит тот же самый учебник! И что же, Вова ей говорит: «Возьми на полке»? Как бы не так! Он пулей бросается к этой самой полке и сталкивается там лоб в лоб со мной, потому что мне уже тоже не лень. Мы вырываем друг у друга учебник, протираем его, сдуваем оставшиеся пылинки и вручаем ей с такой грациозностью, что и герцогине не зазорно было бы его от нас принять. Девушка благодарит и собирается уйти, поэтому мы начинаем задавать ей лихорадочно придуманные вопросы; а наш друг Саша, который ещё минуту назад вполне определённо засыпал, отпускает всякие шуточки, явно находясь в высшей стадии эмоционального подъёма. Но она всё же уходит, говорит, готовиться надо, иначе не успею (почему-то все девчонки очень боятся получить «двойку»). И сразу же куда только девается вся наша энергия после её ухода! Я зеваю и бухаюсь в кровать, пробормотав, что конспект — он ведь такой: его можно и попозже написать. Вова бурчит: «И чего приходила? Всё настроение учить пропало!» и следует моему примеру. Только Сашка ничего не говорит: он уже спит. Да, вот такие они — девчонки! И вроде бы, ну, зачем они тебе? Ты же поступил в институт, твоя цель — хорошо учиться, стать специалистом, прилично устроиться в жизни... Нет, конечно, если все пять лет только и делать, что учить — тут и свихнуться недолго, какое-то разнообразие просто необходимо. Ну, так ладно, ты ведь ещё музыкант ансамбля, а это репетиции, концерты, поездки — чем не разнообразие? А сколько эмоций: стрессы от неудач, радости и восторг от успехов... В общем, жизнь, полная впечатлений. Конечно, это тоже работёнка ещё та: иной раз так выматываешься, что «му» сказать не можешь... Ну, так устрой себе разрядку: возьми водки, закусочки и гульни весело, от всей души... Стоп! Вот тут-то всё опять и начинается: ну, где это вы видели весёлую гулянку без девчонок? О, это, я вам скажу, целая наука: правильно организовать такое мероприятие. Во-первых, количество лиц мужского и женского пола должно быть одинаковым, чтобы легко составлялись пары. Во-вторых, за одним столом все не усядутся, значит, берём дополнительный стол у соседей (они к этому давно привыкли). Деление коллектива на пары обычно стартует к тому моменту, когда за окном начинает темнеть. Чтобы этот процесс — деление на пары — протекал быстро и естественно, люди придумали танцы. Интересно, что для нас, непрофессиональных танцоров, танцы неразрывно связаны с употреблением алкоголя. Лично мне ни разу в жизни не доводилось танцевать трезвым... Что? Негде танцевать, потому что в комнате два стола? Тоже мне, проблема! Смотрите, мы с Сашей подходим ко второму столу, поднимаем его вместе со всем, что на нём находится, и ставим на первый. Пожалуйста! Мы ведь танцуем не бальные и не спортивные танцы; а для того, чтобы потоптаться на месте и поприжиматься пространства вполне достаточно. Тем более, что после того, как пары сформировались, их количество в комнате непостоянно: некоторые довольно надолго исчезают и возвращаются лишь для того, чтобы ещё выпить и закусить. В комнате к тому времени уже совсем темно, так как свет и не включали — это могло бы помешать процессу сближения. Впрочем, это обстоятельство никаких трудностей не доставляет, все прекрасно ориентируются в темноте и твёрдо знают, что выпивка на верхнем столе, а закуска на нижнем. За весь вечер свет зажигается всего один раз: когда из магазина возвращаются гонцы с новой партией спиртного. Столы снова становятся одноэтажными, и это уже окончательно, так как пары сформированы, следовательно, и танцы уже не нужны. Иногда союзы, составленные таким образом, оказываются довольно прочными: мне приходилось видеть пары, которые существовали чуть ли не месяц, а то и полтора. Самая большая угроза возникшим интимным отношениям — это утро следующего после гулянки дня, когда юноша и девушка видят друг друга при дневном свете. Многие девчонки при этом говорят: «Ой!», а парни: «Ну, не фига себе!», и тогда на следующей гулянке наблюдается существенное обновление состава гостей (т.е., гостий)... Простите, отвлёкся. Так о чём это я? Ах, да: едем в электричке. Как я уже говорил, подобным шефом мне доводилось бывать неоднократно и в разных регионах России. Но каждый раз, сталкиваясь с постановкой дел в сельском хозяйстве страны, я испытывал, мягко говоря, лёгкое недоумение, плавно переходящее в полный ступор мозга. Я никак не мог постичь логики в организации этого самого хозяйства. Смотрите: весной незначительная часть населения страны, именуемая колхозниками, производит посадку овощей. Осенью вся оставшаяся страна — школьники, студенты, рабочие, инженеры, медики, учёные от младших научных сотрудников до академиков и пр. — выезжает на поля эти овощи убирать. Их привозят чёрт-те откуда, на производстве им начисляют зарплату за работу, которую они в это время не делают; сбор урожая они проводят крайне некачественно, потому что не лежит у них душа к этой работе и нет никакой материальной заинтересованности. Я помню, что в магазинах в то время картошка продавалась по цене 12 копеек за килограмм; и, прикидывая количество сожжённого топлива и размер выплаченных зарплат, никак не мог понять: неужели это экономически выгодно? Вот и нас до места будущей работы везли целые сутки: на электричке, потом на автобусах, а под конец в кузовах бортовых машин, где и сидений-то не было. Ладно, ещё мы — мы были советскими людьми, с детства приученными к подобным над собой издевательствам, — а вот аппаратура к такому отношению не привыкла! Допустим, за её советскую часть мы не переживали, а вот были у нас ещё венгерский и немецкий усилители — те могли и не выдержать! Но, к счастью, обошлось. Интересное дело, никто из нас никогда прежде не бывал в удручающей сибирской глухомани под названием Б. Заимка, и, естественно, никаких знакомых у нас здесь попросту не могло быть. Но когда мы увидели, какая огромная толпа народу нас встречает, то даже стало как-то не по себе. Впрочем, у каждого из встречающих был свой корыстный интерес. Администрация поселкового совета стремилась как можно быстрее вытолкать нас на поля; колхозники пришли убедиться, что наконец-то можно идти работать на своих огородах, деревенские парни жаждали узнать, есть ли среди нас здоровые ребята; деревенские девчонки... Впрочем, для них я, пожалуй, открою новый абзац. Вы никогда не обращали внимания, как ведут себя незнакомые юноши и девушки, особенно, если и те, и другие в своей компании? Если бы эту сцену наблюдал какой-нибудь инопланетянин, он бы наверняка подумал: «Вот существа, которые абсолютно безразличны друг другу». Разумеется, деревенские девчонки пришли вовсе не для того, чтобы посмотреть на городских парней. Просто мы совершенно случайно приехали в тот момент, когда они, по какому-то нелепому совпадению, собрались именно здесь. По-моему, они были даже раздосадованы, что мы им помешали, так как закрыли обзор на что-то, по-видимому, для них очень важное. Ну, а по нашему поведению вообще можно было подумать, что из города привезли бригаду зоофилов: с таким неподдельным интересом мы стали разглядывать коров, которые паслись тут же, на деревенской улице, не обращая на девчонок никакого внимания. Словом, всё это напоминало поведение охотника, который не смотрит на ту дичь, за которой охотится: ведь так можно её спугнуть! Страшно подумать, что было бы, если бы такое устойчивое равновесие, в конце концов, не нарушалось в каждом отд Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:35
	Истоpию pассказывали на филфаке МГУ. В начале 80-х под Можайском pаботали на каpтошке студенты, все как обычно. Hо поскольку филфак факультет-то пpеимущественно женский, то и бpигады фоpмиpовали таким обpазом: 9-10 девиц и один паpень - коpзины там оттаскивать, мешки и пpоч. Так вот, был там один паpень, имени не помню, но большой пpикольщик. И как-то утpом он, после особливо буpной ночи пpосто упал возле поля на мешки и спал, а девицы из гpуппы, его жалеючи, коpзины сами таскали и паpня не будили. Hо тут стала возбухать одна тетка из совхозных. -Ты,- стала кpичать тетка,- тут pазвалился, как тебе не стыдно, девушки коpячатся вон, а ты тут дpыхнешь... Hу, понесла, коpоче. А паpень ей так флегматично: Да пошла ты на х.й! Тут уж тетка вовсе побагpовела, аж слюной бpызгать стала: Такой-сякой, комсомолец поди!студент гpебанный! А вот я все вашему начальству, комиссаpу вашему-то pасскажу! Как твоя фамилия!? А паpень спокойно так ей отвечает: -ПЕHИС.Пенис, говоpит, моя фамилия, иди, pассказывай! И что вы думаете? Женщина пpостая, попеpлась в штаб ССО. Там находит комиссаpа, и пpомеж ними пpоисходит следующий диалог: Ж (кpиком): - Ты, комиссаp! сидишь тут, бумажки пишешь! а вот Пенис-то у тебя не pаботает!!! К (удивленно): - Почему это у меня пенис не pаботает? Ж: - Да вот так вот! Девушки и так, и сяк коpячатся, а Пенис твой валяется, и хоть бы что ему! К: - А откуда вы знаете? Ж: - Да я вижу, своими глазами вижу! Да за такое из комсомола исключать надо!! Я в ваш деканат напишу! К: - Hет уж, с пенисом я сам pазбеpусь. Ж: - Разбеpитесь, pазбеpитесь! Hа собpании pазбеpите, или там в стенгазете наpисуйте! А то я ему голову отоpву. Занавес. warayg.narod.ru Цитировать
kryaker Спициалист-на* Группа: Модераторы Сообщений: 7411	Добавлено: 01-11-2008 15:36
	Это было на «картошке». (Lapteff) Картошка-82. Лагерь "Голубой факел". Курс А-80. Бойцам позволялось все, с единственным условием – в 8:00 ты должен быть в поле. Не имеющие справок от врача немедленно выгонялись с «картошки» и, как следствие, из института. Студент N уже в 10 вечера понял, что он завтра на работу не выйдет, не сможет, по причине крайнего опьянения. В таком виде он явился к отрядному доктору и попросил: «Доктор!!! Мне так плохо, у меня болит….У меня….В общем, я свернулся в трубочку….». Доктор невозмутимо выписал справку, и счастливый N весело продолжил вечер. На следующее утро, N, проснувшись часиков в 9 утра, решил посмотреть, что же написано в справке, чем он, так сказать, болен? И прочел: ---------------- СПРАВКА Выдана: N Диагноз: свернулся в трубочку Врач. NN Дата. Подпись. ---------------- Как и почему N не выгнали, история умалчивает. Joger 19:21 25.11.03 Я ещё знаю пару человек, которых не выгнали с картошки (и зло сплюнул). аноним 20:12 15.06.04 А в 81-ом врач выписал справку одной даме, которая явилась к нему с жалобой на боли в животе. В графе "Диагноз" значился выдающийся врачебный вердикт: "Преждевременная беременность". sam 01:08 16.06.04 в 81-м же, кажется, этот доктор прославился тем, что стеснялся девушек слушать - делал это исключительно через футболку. а в 82-м доктор был практически всегда под градусом, и, когда на линейке Начлагеря объявил, что доктор принимает ежедневно: перед завтраком, после обеда и после ужина, вся толпа народа, включая самого доктора, восприняла эти слова правильно. И только Начальник не мог врубится, чего это все заржали. sachkodrom.ru Цитировать

Страницы: 1 2 Next>>

Раздел:  --== Все разделы ==-- ------------------------------------------------------------- Новости Справочное Бюро Для Выпускников. Списки . Встречи. Общестроительный ликбез Бред Сивой Кобылы Барахолка Биржа труда Общий раздел Библиотека. Из МИСИ в МГСУ и обратно! / Бред Сивой Кобылы / Картошка или сельхозбарщина...